При виде аккуратно выбеленных домиков с резными окнами и ставнями, выкрашенными голубой краской, узорчатыми крышами в петухах, цветущими палисадниками и кувшинами на изгороди невольно испытываешь желание протереть глаза и ущипнуть себя, чтобы убедиться в том, что окружающее тебя — не сон. И в самом деле, откуда в далекой южной республике, на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря, в окружении диких гор типичная, до мелочи, до завалинки, до журавля над колодцем русская деревня?!

— Это не сон, — улыбается мне коллега, уже не раз побывавший здесь. — Это — одно из сел русских духоборов, выселенных сюда из России еще в 40-е годы XIX века…

Я ничего не говорю и не желаю верить собственным глазам, даже увидев вокруг типично русские лица. Женщин в белоснежных платках на головах, мужиков с окладистыми бородами, белобрысых детишек, неутомимо скачущих вокруг. И только услышав обращенную ко мне речь сельчан, сдаюсь: такого русского языка я, исколесивший пол России, признаться, не слышал нигде.

Полностью лишенный примитивных неологизмов и иностранных заимствований русский язык живущих за пределами исторической родины духоборов настолько жив и поразительно чист, что в него хочется окунуться с головой, чтобы очиститься от скверны чудовищного слэнга, которым изо дня в день потчуют нас кино, телевидение и печать.

Со мной охотно разговаривают местные женщины — старейшины-духоборки. Они рассказывают печальную историю своей общины, возникшей в России во второй половине XVIII века в знак протеста против обрядности и догм официальной церкви и именуемой сегодня то «духоборами», «духоборцами», то «молоканами».