— Приказываю задержать подозреваемого и приступить к допросу.

Он первый вышел из блиндажа, мимо него пробежала группа бойцов с лопатами. Непода­лёку бомбой вырыта большая воронка, ближай­ший блиндаж завалило, обрушились балки, зем­лёй засыпало вход.

В стороне лежал накрытый шинелью ранен­ный насмерть осколком в висок часовой. Вин­товка стояла у него в головах, прислоненная к стволу дерева.

Бойцы принялись расчищать лопатами проход к двери. Снова появились над рощей самолёты, яростно забили зенитки. Кто-то крикнул: «Ло­жись!» Самолёты низко прошли над рощей, строча из пулемётов, пули врезались в древе­сину, с визгом зарывались в землю.

* * *

Четыре дня и четыре ночи отряд Дубяги си­дит в засаде. Пасмурно, серо в лесу, часто идёт дождь, он просачивается в шалаш, негде от него укрыться.

Все продрогшие, злые, а злее всех Дубяга,— он исхудал, небритые щёки ввалились.

Круглосуточный пост выставлен над лесом. На высокую сосну у опушки, по зарубкам, сукам, приколоченным планкам карабкается вверх часо­вой. Тихо раскачивается соска. Часовой стоит на деревянном щите, держась за колючие ветки со­сны, и зорко следит за небом. Если покажется самолёт часовой подаст сигнал: дёрнет верёвку — кусок железа ударит в старый, смятый таз, и все тотчас же разойдутся по местам. Но наивно рассчитывать, что самолёт с двумя немецкими диверсантами прилетит из вражеского тыла днём, когда ночи сейчас на редкость темны и благо­приятны для выброски.

Потому так зол Дубяга. Его настроение пере­даётся всем остальным, и только сержант Бутин ничуть не угнетён. Вот он сменился с поста, по обрубленным сукам, планкам, зарубкам, по всей этой сложной многоступенчатой лестнице спу­стился вниз, одёрнул гимнастёрку и вразвалку, разминая ноги, подошел, лёг у шалаша на сруб­ленные ветки хвои.

— Что это как тихо на передовой? — спраши­вает он, озираясь по сторонам, прислушиваясь, словно боясь, не пропустил ли чего, пока стоял на посту, — как перед боем.