– Вызволю, слышь, Филипп! – уверенно сказал Емельянов. – Утро вечера мудренее. Где обоз?

– Позади идет, Федор Иваныч, – удивленный его спокойствием и уверенностью, сказал подьячий. – Я чаю, дни через два прибудет – юфти десять возов да соль…

– Стало, со страху все бросил в пути?

Федор сам не знал, откуда взялась в его голосе хозяйская власть.

– Степашка-приказчик с ними, – оправдывался Шемшаков.

– Ладно, иди уж домой, – снисходительно сказал Емельянов.

– Про хлеб и про воск на Москве спрошал, – говорил Шемшаков. Всегда во всем аккуратный, он только теперь, видя силу и уверенность молодого хозяина, понял, что не должен был с такой поспешностью бросить обоз с товаром и бежать во Псков. – Хлеб в цене будет. Сказывают, урожай на хлеб средний по всей Руси… А воску немцы много спрошают и по большой цене. Коли теперь не продать, придержать… – продолжал Филипп.

– Иди домой, говорю! – приказал Федор, чувствуя потребность остаться наедине с собой и поразмыслить.

– Да ты, Федор Иваныч, не бойся: никто не видал и не ведает, что я у тебя в дому, – сказал Шемшаков, – то и с вечера лез, чтобы утре нейти, чтобы люди не видели.

– Сказываю – иди! Завтре после обеда приди ко мне для торговых дел, – заключил Федор.

«Ну и сила у Федора! Богатырь народился! – подумал Шемшаков, спускаясь по лестнице. – Молод, а слово скажет – как камень. Весь в батьку. Быть ему на Руси из первых торговых людей. Недаром и дочку взял у Стоянова. Тот бы простому не дал и тоже, знать, сокола распознал во птенце».

2

Собираясь к ранней обедне, Федор Емельянов призвал одного из лавочных молодцов:

– Казака Никишку Снякина знаешь ли?