«…А буде которые люди учнут впредь Свейския земли перебежчиков принимать, и тем людям по государеву указу быть в смертной казни…»

Истома не стал покупать пегой кобылки. Чтобы быть незаметным, он купил мелкорослого карего меринка вместе с потертой сбруей и старой телегой…

Они ехали молча. Авдотья с новорожденным на руках, Первунька и Федька – на телеге. Истома угрюмо, молча шагал рядом, держа в руках вожжи. Ребята недовольно защебетали о жеребенке. Истома гаркнул на них так, что оба испуганно смолкли.

Авдотья, поняв, что стряслось что-то недоброе, глядя на мужа, молчала…

Истома знал, что придется все рассказать жене, но, жалея ее, оттягивал время.

Когда, бывало, в церкви священник молился за шведского короля, называя его многомилостивым и возглашая ему многолетие, Истома, как все русские, едва слышным шепотом обращаясь к богу, подменял имя Густава-Адольфа

Только один человек в России должен был им помочь. Человека этого звали Василий Лоскут. Это был их сосед, горшечник. Он с год назад убежал в Россию. Истома знал, что он живет где-то в Новгороде Великом…

– Бать, как мы мерина станем звать? – спросил вдруг Первунька.

– Погоди, вот окрестим… – Истома запнулся на шутке, подумав о другом некрещеном в своей семье – о новорожденном сыне.

– А мальчика как назовем? Ма-ам, как новенького назовем? – приставал Федька.

– А ты как хочешь? – спросила мать.

– Ивашкой.

– Пошто?

– А помнишь: «Было три сына – двое умных, а третий Ивашка…»

– Так что?

– Он же третий…

– Может, он всех умнее удастся, – вступился Первунька.

– Дак я не сказал, что дурак! Я, мол, – Ивашка!..

– Неверкой его назовем или Нехрещенком, – угрюмо вмешался отец.