- Вот в этакую жару, должно быть, хорошо в одной шотландской юбочке щеголять!

К слову вспомнил и рассказал: с приятелем шотландцем они ходили по Парижу - и парижские мальчишки, в конце концов, не выдержали, улучили момент и подняли шотландцу юбочку - посмотреть, есть ли под ней что-нибудь вроде штанов, или...

Леди Кембл больше не могла - не могла. Разгневанно встала, пошла к двери и позвала с собой кипенно-белую кошку Милли:

- Милли, пойдемте отсюда... Милли, вам здесь нечего делать - зачем вы сюда - ваше молоко в коридоре...

Но испорченная Милли, по-видимому, была еще не прочь послушать рассказы О'Келли: она мяукала и упиралась. Леди Кембл нагнулась - выскочили ключицы, и лопатки, и еще какие-то кости - весь каркас разломанного зонтика. С Милли под мышкой леди Кембл проследовала в дверь.

Величественная и страшная в своем мумийном декольте, она появилась вновь только, когда О'Келли загромыхал в передней, разыскивая палку (которой не приносил). Вместе с О'Келли вышел и Кембл.

Небо было бледное, подобранное, вогнутое, какое бывает в сумерки после жарких дней. Кембл пожимался: не то от прохлады, не то от тех неминуемых разговоров - о порядочности и непорядочности, какие будут завтра с леди Кембл. Пожимался и все-таки шел вместе с О'Келли туда - в № 72. Главное, он был совершенно согласен с леди Кембл: в меблированных комнатах миссис Аунти - все было непорядочное, все было - не его, было шероховато и мешало, как мешал бы камень посреди асфальтовой Джесмондской улицы - и все-таки шел.

"Раз идет О'Келли... Надо же поддерживать с ним отношения..." успокаивал себя Кембл.

В № 72, по обыкновению, горел камин. Диди сидела на ковре у огня: сушила, после мытья, кудрявые, по-мальчишечьи подстриженные волосы. На полу были разбросаны листки какого-то письма - и над ними улыбался мопс Джонни.

О'Келли чуть не наступил на листки - наклонился и поднял.