Якушкин шел, тяжело волоча ноги и глубоко вздыхая. У него был вид до последней степени изнуренного, больного человека. Вдруг он остановился.

— Ну, Коля, — сказал он, — не буду больше тащить тебя силой. Если хочешь, уходи — вот дорога, но у меня тебе будет хорошо. А один останешься — погибнешь!.. Пойдем лучше со мной. Ты об этом не пожалеешь. — Его выцветшие, прищуренные глаза смотрели ласково, и во всей сутулой фигуре было что-то располагающее к доверию.

— Дайте мне треногу, — сказал Коля. — Я ее понесу.

— Неси, неси! — Якушкин с готовностью протянул ему деревянный штатив, — только осторожно! Не урони…

Такого доверия к себе Коля не ожидал. Сколько раз ему хотелось дотронуться до аппарата, вокруг которого священнодействовал старый фотограф, но это казалось ему настолько невозможным, что он даже и не пытался это сделать. А тут вдруг он сам несет треногу. На вид она такая тяжелая и массивная, а на самом деле совсем легкая, из сухого ясеня.

Коля шел рядом с Якушкиным, воображая себя его оруженосцем.

— Будешь жить у меня, — говорил Якушкин, — я тебя многому научу…

— И фотографировать?

— Конечно.

— А это очень трудно?

— Трудно, но вполне возможно, если только ты будешь трудолюбив…

Коля внимательно взглянул на Якушкина — не шутит ли он, но тот легонько похлопал его по плечу:

— Станешь хорошим фотографом… Мы с тобой такое дело развернем!.. Я буду сидеть в кассе, а ты фотографировать…

— Большим аппаратом?..

— Ну да, самым большим!

Они спокойно добрались до дома Якушкина, стоявшего на одной из окраинных улиц, за покосившимся древним, когда-то зеленым, а теперь грязно-серым забором. Домик был небольшой, словно вросший в землю. Построенный еще в середине прошлого века, он переменил много хозяев, которые, как видно, не очень-то о нем заботились.