Стены побурели от времени, расшатанное крыльцо угрожающе скрипело, как только на него становилась нога, а на входной двери торчали клочья войлока. Внутри дом также был запущен и жалок. Странно, но почти ничего не выдавало в нем профессии хозяина. На стенах не было больших фотографий, не видно было и альбомов, только в темной каморке, примыкавшей к кухне, стояли банки с растворами, фиксажем и прочими принадлежностями, без которых не может обойтись фотограф.

В этой хибарке Коля почувствовал себя удивительно легко и свободно. Якушкин поставил аппарат на столик перед потускневшим зеркалом в черной раме и отобрал у Коли треногу.

— Ну, сынок, — сказал он, — вот мы и пришли. Сейчас я тебя накормлю и напою чаем…

Но Коля почувствовал прилив деятельности.

— Вы уж сидите, — сказал он деловито. — Где у вас тут самовар? Я сам его поставлю…

Якушкин усмехнулся:

— Самовара у меня нет. Есть только чайник. Вода в ведре за дверью, а керосинка на плите… Ты, я вижу, умник. Ну, помогай, помогай деду…

Пока Коля возился с чайником, Якушкин накрывал на стол. Он достал из шкафа кусок сыра, хлеба и немного масла.

— Ты зови меня Иваном Митричем, — сказал Якушкин, заметив, что Коля испытывает неловкость, обращаясь к нему, — да особенно не суетись, присядь, отдохни… Где же ты целые сутки пропадал? Я тебя искал, прямо с ног сбился. Думал, ты совсем пропал…

Коля рассказал ему все, что произошло с ним с того момента, как его с площади увел к себе дядя Никита. Не сказал он только о подслушанном ночном разговоре. Хотя Якушкин и вызывал у него доверие, но что-то подсказывало ему — эту тайну он никому открывать не должен.

Молча выслушав историю о том, как дядя Никита предал убежавшего пленного, Якушкин долго сидел молча, о чем-то напряженно думая.

— Какой подлец! — вдруг сказал он. — Какой предатель! Продался за банку консервов!.. Ты хорошо сделал, что убежал от него.