Она помнила, как обратились несчастьем дни, которые должны были стать самыми счастливыми в ее жизни, — неделя коронационных празднеств в Москве. Сотни, если не тысячи жертв погибли на Ходынском поле: люди собрались получить традиционные подарки от царя по случаю его восшествия на престол и в давке задавили, затоптали друг друга, когда пронесся слух, что на всех не хватит. Ринувшись вперед, чтобы успеть схватить подарочный кулек (в котором только и было-то что сайка, кусок колбасы, пряник и кружка с гербом), толпа смела, смяла тех, кому не повезло упасть в овраг или просто оступиться. Так и стоят перед глазами телеги, на которых везли крытые рогожей трупы. Одна за другой, под вой родных, они развозили погибших по кладбищам. В весеннем воздухе стоял запах смерти. В этот вечер они с Ники, вопреки голосу ее сердца, присутствовали на балу у французского посланника, и народ почти в один голос осудил их, назвал бездушными. На том, чтобы ехать на бал, настояли дядья: сколько денег, говорили они, истрачено на подготовку, на тысячи букетов, доставленных специальными поездами с Ривьеры. И французы будут оскорблены. Самый умный из дядьев — ну, в смысле ума соревнование было уровня далеко не олимпийского, — сказал, что придется пойти, не то французские банки сократят займы, от которых зависит российская экономика. После этого бала ее перестали в народе звать английской прихлебалкой, как раньше, в честь ее бабки королевы Виктории. Теперь ее окрестили германской сукой. И каждый раз, когда она рожала очередную дочь, они обзывали ее никчемной германской сучкой.

Филипп из Лиона, святой старец Филипп Вашо, изменит все это. Он привнес в ее жизнь надежду. Удивительные у него глаза — синие, полуприкрытые тяжелыми веками, время от времени вспыхивающие удивительно мягким светом.