Истерическая беременность, констатировали они, всё нервы! Ее Величеству следует отдохнуть, полежать в постели. Откланявшись, консилиум вышел, а она разрыдалась так, как в жизни никогда не рыдала, и никак не могла остановиться. Слезы текли и текли, падая в беспросветный мрак будущего, туда, где нет никакой надежды, есть только отчаяние. Конечно, она постарается унять их, эти слезы, ради детей, но надолго — не сможет. Это худший день ее жизни, и без того не щедрой на счастье. Какое унижение! Никаких сомнений, что через день-другой слухи о происшедшем дойдут до Санкт-Петербурга, и она станет общим посмешищем. Высшее общество, эти столичные аристократки, так и не приняли ее, а она — она не приняла их. Теперь россказни о ее несчастье будет так и эдак перетолковываться в салонах, она станет притчей во языцех. А во дворце, уж конечно, затравят Филиппа, начнут доктора, а завершат дядья мужа. Есть надежда, что ее супруг проявит характер. Но кто может сказать наверняка? Она молилась сквозь слезы, обращалась к иконе Божьей Матери, которая висела в ее часовенке: милосердная Матерь Божья, услышь мою молитву, не дай им отнять у меня Филиппа. Молю тебя, не дай им его отнять. Он — моя единственная надежда.

Уэльс, Англия, весна 1903 г.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт лежал на полу Уэльского кафедрального собора в месте пересечения продольного и поперечного нефов и смотрел вверх. Он разглядывал одну из самых эффектных архитектурных особенностей британских кафедральных соборов, а именно знаменитые стягивающие арки, которые, сливаясь, расходясь и сливаясь вновь, подпирали собой свод.

— Храни вас небеса, лорд Пауэрскорт, — проговорил настоятель собора, взирая на распростертого визитера, — помнится, вы спрашивали меня, можно ли полежать на полу, но я не предполагал, что вы и впрямь намерены это сделать… Удобно ли вам лежать?

— Очень удобно, благодарю вас, декан. Я, видите ли, подумал, что так будет легче представить, как это выглядело, когда в тысяча триста каком-то там году ваш шпиль не выдержал собственного веса, накренился и треснул.