Кот удрал, но затем вернулся и стал тереться об ее ноги.
— Да, да, подмазывайся, старый подлюга! — сказала ему хозяйка. Сильвия! Сильвия!
— Ну! чего еще, сударыня?
— Смотри-ка, сколько вылакал кот!
— Это скотина Кристоф виноват, я же ему сказала накрыть на стол. Куда это он запропастился? Не беспокойтесь, сударыня; это молоко пойдет для кофе папаши Горио. Подолью воды, он и не заметит. Он ничего не замечает, даже что есть.
— Куда пошел этот шут гороховый? — спросила г-жа Воке, расставляя тарелки.
— Кто его ведает, где его черти носят?
— Переспала я, — заметила г-жа Воке.
— А свежи, как роза…
В эту минуту послышался звонок, и в столовую вошел Вотрен, напевая басом:
— Хо! Хо! Доброе утро, мамаша Воке, — сказал он, заметив хозяйку и игриво заключая ее в объятия.
— Ну же, бросьте…
— Скажите: «Нахал!» Говорите же! Вам ведь хочется сказать?.. Ну, так и быть, помогу вам накрывать на стол. Разве я не мил, а?
Сейчас я видел нечто странное…
— А что? — спросила вдова.
— Папаша Горио был в половине девятого на улице Дофины у ювелира, который скупает старое столовое серебро и галуны. Он продал ему за кругленькую сумму какой-то домашний предмет из золоченого серебра, сплющенный очень здорово для человека без сноровки.
— Да ну, в самом деле?
— Да. Я шел домой, проводив одного своего приятеля, который уезжает совсем из Франции через посредство Компании почтовых сообщений; я дождался папаши Горио, чтобы понаблюдать за ним, — так, для смеху. Он вернулся в наш квартал, на улицу де-Грэ, где и вошел в дом к известному ростовщику по имени Гобсек, — плут, каких мало, способен сделать костяшки для домино из костей родного отца; это — еврей, араб, грек, цыган, но обокрасть его дело мудреное: денежки свои он держит в банке.