— Итак, — с тяжелым вздохом пробормотала Мария, — после моей коронации ты заявляешь на людях, что поддерживаешь меня, но за несколько недель, которые прошли с тех пор, ни разу не согласилась послушать мессу со мной наедине.

Елизавета замерла, не донеся пирожное до рта. Вот они, смертоносные лезвия, снова выстилают ей путь, словно она какой-нибудь маг из далекой Аравии, умеющий ходить по острым предметам.

— Ваше величество, вы сами говорили, что должно прислушиваться к совести, и я всего лишь следую вашему примеру…

— Но моя совесть послушна истинной вере. — Так и не съев пирожное, Мария уронила его на стол и вновь схватилась за кубок. — Ешь, сестра, ешь, — велела она, пренебрежительно махнув рукой. — Не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя проглотить. Мы будем больше чем сестрами; мы будем вечными союзницами в служении святой Церкви и выполнении наших насущных…

Откусив кусочек пирожного, Елизавета почувствовала горечь. И твердую вишневую косточку. Она попыталась прожевать и глотнуть, но подавилась и сплюнула в надушенный лавандой платок. Цветочный запах заставил ее громко чихнуть.

— Горькое, — пробормотала Елизавета, шмыгая носом. — А внутри косточка, я не смогла…

Она вскочила, когда рука Марии пронеслась над столом, смешав кубки и блюда. Пирожные покатились по скатерти и раскрошились; кувшин опрокинулся, извергнув столб темно-красного вина и забрызгав Елизавете платье.

— Обманные маневры и неповиновение, спрятанное под любезным выражением лица, — вот во что ты всегда играешь, — прогремел низкий голос королевы, — ибо это у тебя в крови!

— Я… простите, ваше величество, просто у пирожного был вкус…

— Отравы? Ты ведь набралась дерзости сказать именно это, не правда ли? — завизжала Мария, вставая. — Несмотря на мою благосклонность, — продолжала она, — ты готова бросить мне такое обвинение?

Королева подошла к окну, чтобы послеполуденное солнце золотило косыми лучами ее коренастую фигуру, но скрывало черты лица.