— Разумеется, нет, и…

— Королева-католичка в собственных покоях пытается отравить единокровную сестру-протестантку, Елизавету Английскую, любимицу народа. Вот что скажешь завтра ты и твои коварные сторонники?

— У меня нет сторонников, меня могут поддерживать, лишь следуя примеру вашей благосклонности.

— Довольно лгать. Право же, было бы справедливо, если бы тебя в самом деле кто-то отравил, но не я — только не я. — Королева шагала взад-вперед, ее юбки шуршали, а распятие цеплялось за драгоценные камни, которыми был расшит лиф. — Я желаю только добра тебе и твоей бессмертной душе, сестра.

— Но я ни словом не обмолвилась о яде, — прошептала Елизавета, лихорадочно сопоставляя факты. Она не проглотила ни крошки, но по-прежнему чувствовала во рту горький вкус пирожного. Нет, это нельзя объяснить тем, что кто-то из кондитеров забыл подсластить угощение. Елизавета вытерла губы тыльной стороной ладони. — Я вовсе не намеревалась…

— Я знаю, знаю, что эта женщина отравила мою добродетельную матушку, — сказала королева. И подступила ближе. Елизавета двумя руками вцепилась в спинку резного дубового кресла. — В Кимболтонском замке, где она и умерла. Яд, это был яд.

Елизавета знала, что «этой женщиной» всегда называли ее родную мать, Анну Болейн, которая много лет назад вытеснила из сердца короля родительницу Марии.

— Нет, — быстро возразила Елизавета, — это не может быть правдой. Ваша мать была тогда больна и…

— Говорю тебе, это сущая правда, и ты не смеешь мне перечить. Королева Екатерина писала мне об этом, а годы спустя я услышала это из уст преданной ей леди де Салинас, которая была с ней до конца. Твоя мать — блудница Болейн — околдовала нашего отца, чтобы он прогнал свою супругу Екатерину, а потом отравила ее в изгнании. Королева писала мне, что до смерти напугана. Те немногие фрейлины, которые с ней оставались, вынуждены были жарить мясо в камине ее спальни, чтобы защитить ее от яда, но эта ведьма все равно…