— Пять лет, прошедшие с тех пор, как Мария Кровавая воссела на троне, тянулись бесконечно, Уилл, и даже теперь наши беды еще не кончились. Но я никогда не забуду дорогу домой, к матушке. Я молюсь только, чтобы мы не опоздали, ибо она тяжело больна. Письма дьявольски долго идут к нам с Екатериной, ведь мы спрятались в Швейцарии, будто испуганные кролики.

— Испуганные? Только не вы, милорд. Вы просто осторожны и терпеливо ждете лучших времен. Если трон займет ваша кузина, принцесса Елизавета, на Англию, на всех нас опять прольется солнечный свет, верно?

Генри не ответил. Произносить ее имя даже здесь, где никто не мог его услышать, было небезопасно. Он попытался вызвать в памяти лик младшей кузины, но перед его мысленным взором представало лишь сияющее видение с волосами, как красное золото. Генри помнил, как Елизавета неуклюже перебирала ногами — ей было три года, когда ее мать, а его тетю Анну лишили головы, — но взрослой он ее почти не видел. В детстве они провели вместе некоторое время, когда их общая кузина Екатерина Говард была королевой. Позднее, будучи одним из Болейнов, Генри вынужден был держаться на безопасном расстоянии, в то время как Елизавета шагала по улицам Лондона в праздничном шествии в честь коронации ее сводного брата, малолетнего короля Эдуарда.

Генри покачал головой и подвинулся в седле поближе к шее коня. Теперь Мария Кровавая объявила себя беременной. Хвала Господу, королевские врачи в конце концов сказали, что в ее чреве нет ничего, кроме гнойной опухоли.

— И ядовитой злобы, — пробормотал Генри.

— О чем вы, милорд?

— Поехали скорей, Уилл. Пища и очаг ждут нас сразу за этой рощей.

Четверо спрятались за массивными дубами и платанами, окаймлявшими дорогу в Уивенхо. Буйная молодая поросль и стволы деревьев будут скрывать их, пока жертва не въедет в западню. На повороте замедляют ход даже лошади, которых гонят во весь опор.