Помню такой эпизод — раскачиваюсь на тарзанке над водой, высоко, и вдруг тонкий трос соскальзывает с ветки, к которой он был привязан, и я падаю в ОГЛУШИТЕЛЬНО холодную воду.

Помню другой эпизод — база отдыха, возле озера меж двумя тополями вбит турник. Различные энтузиасты-физкультурники используют оный для своих гимнастических упражнений. Мне лет десять, и я юная сволочь. Поздний вечер, комары. Я, сходив в вонючую парашу, где фекалии лежали прямо вокруг дыр, а на стене одной из кабинок какой-то оригинал оставил дерьмом отпечаток пятерни, подошел к турнику, и одержимый манией деструкции, умудрился выдрать его, вросшего в древесину, из стволов, после чего бросил оказавшийся очень тяжелым турник в холодные воды озера. То-то физкультурники удивились утром!

[… пропущенный кусок прочтёте после моей смерти;)]

Где ты, прошлое? Где вы, давно минувшие события? Быть может, я хочу вас вернуть. Ну-ка, кто там главный, покажись.

Я гляжу на стену — два небольших пейзажа, которые я написал лет десять назад. Черт, умел же! Правда, только пейзажи. Люди лежали в царстве хаоса. Персонажи, которых я изображал, получались гротескными и уродливыми — причем не изза неумения рисовать. Году эдак в 98 я выбросил кучу папок со старыми карандашными рисунками — целые галереи уродов и монстров. Люди с клешнями вместо рук (ну а вместо чего же еще?), с клешнями вместо ртов, люди со всевозможными механическими протезами, с пластинами на черепах, гигантские роботы, зомби, кровавые сцены — да, в 12–14 лет я рисовал кошмарные штуки, надо сказать. Не зря я их выбросил. Нисколько не жалею.

Мой язык — язык образов. Внутренний диалог практически чужд мне, я был несказанно удивлен, узнав, что такая вещь вообще существует, и люди мыслят… словами. Это ведь так неудобно.