Зарей раскрашен свет...

Это песня деда, любимая, тот ее не часто поет.

Я вижу горы - небеса...

Я вижу чудо - чудеса!

Везде большие чудеса!

Все вижу, вижу я!

А здесь уже дед ни при чем. Это мальчик сам сочинил, для себя, потому что у деда совсем иное. А по-своему лучше.

Везде большие чудеса!

Все вижу - вижу я!

Все вижу - вижу я!

Ар-ря! Ар-ря!

Ему нравится эта песня и этот клич.

- Ар-ря! Ар-ря! Бырь-бырь! - подает голос мальчик.

- Ар-р-ря!! - разносится звонкое над индевелыми старыми грушами, что тянутся по долине, отступая от речки далеко.

Здесь, меж пологих холмов, когда-то лежал немалый хутор. Он тянулся над речкой и под горою двумя порядками. Усадьбы стояли не теснясь, просторно. Базы, огороды, немереные левады, сады и даже свои родовые кладбища - все с размахом, чтобы хватало на жизнь и на смерть. А потом все не вдруг, но ушло: люди, дома, иные постройки - вся жизнь. От богатого былого хутора лишь память да два брошенных черных дома.

В пору летнюю еще можно сыскать старые фундаменты из дикого камня, заплывшие ямы погребов, желтые глинища на месте лепленых кухонь - знаки прошлой жизни. Лишь донские груши-дулины живут долгий век. Могучие дерева в безлюдье, в покое поднимают и ширят просторные кроны, словно храня до поры обжитое место. По осени, когда поспевают желтые "баргамоты", сочные "черномяски", "ильинки", в пору плодов, приезжают старые хуторяне, их наследники, собирая на своих усадьбах сладкую дань. Больше, конечно, для памяти. Новые насельники - чеченцы - порою пытались гнать их: "Это - наше..." - "Ваше знаете где?! - вскипала казачья кровь. - Ваше там, где вы сажали. А тута мой прадед..."

Потом, вослед за угасшим колхозом, с его отарами, гуртами, кормами, с волей на чужбинку, понемногу ушли и чеченцы.