Но содержимое пакета, который он тут же вскрыл и держал над лампой, пока не проступили лиловые размытые буквы, - отбило все мысли намертво. "Мы ждем ту, имя которой генералу известно, в Стрешине с документами, среди коих списки мятеж..." Он впервые узнал, что страх обжигает - когда оттолкнул вестового и кричал в лицо перепутанному ординарцу: - Коня! - и скакал по улицам, топча прохожих. Кто-то швырнул ему вдогонку камень. Айзенвальд только крепче стиснул поводья. Если бы полчаса назад ему сказали, что он будет вести себя, как мальчишка, как рыцарь - он бы исхлестал говорившего. А теперь летел - и глаза горели от пыли и не могущих пролиться слез.

Город остался за плечами, и Айзенвальда взяли в мягкие объятия осенние поля, потом под копыта легла забросанная желтыми листьями лесная дорога. И опять жнивье, теплая пыль, золотые костры берез по обочинам. На постоялом дворе он сменил коня и опять скакал, как железный, не замечая усталости. У дороги плавно качнулась лещина. Айзенвальд пригнулся, выхватывая пистолет, но пуля туго вбилась в плечо, покачнула и опрокинула навстречу летящей дороге.

Его сочли мертвым. Обыскали и бросили, а коня увели. Он очнулся под сентябрьскими звездами. Мундир был мокрым от выпавшей росы, тело свело, и в плече глухо пульсировала боль. Айзенвальд заставил себя встать.

... Еловые верхушки казались нарисованными, телега качалась и поскрипывала, и ветром доносило запах конского пота и пыли.

Небо было поблекшим, в нем сияло маленькое удивительно яркое солнце.

- Направо.

- Не проедем.

- Не разговаривай!

Мундир едущего впереди офицера запорошило пылью, и погоны, и красные обшлага сделались одинаково серыми. За плечами ходило дуло карабина. Всадник вдруг придержал коня, склонился, заслоняя небо:

- Потерпите, сейчас приедем.

Губы никак не могли собраться в ответное "да", всадник склонился ниже, отстегивая от пояса флягу. Айзенвальд захлебнулся горькой водой, и мир вдруг подернулся красным...