Эти мысли быстро пронеслись в моей голове; факты были налицо, расчеты вполне основательны и выводы неопровержимы. Не оставалось ни одного обстоятельства, на котором я мог бы основать хотя бы слабую надежду. Нечего было и ожидать, чтобы кто-нибудь заметил мое отсутствие и отправился на поиски. Скромные жители деревушки, которую я утром покинул, меня совершенно не знали; я был для них чужим, и притом они смотрели на меня как на чудака, любившего уединенные прогулки и собиравшего сорные травы, птиц, насекомых и пресмыкающихся, на которых они не обращали ни малейшего внимания. Если бы мое отсутствие продолжалось даже несколько дней, то и тогда никто не вздумал бы меня искать, так как все привыкли к моим исчезновениям и появлениям через более или менее продолжительное время. Невеселые мысли теснились в моей голове, и я чувствовал, что отчаяние охватило меня. Я начал громко кричать, но скорее бессознательно, чем в надежде быть услышанным.

Мне ответили только эхо и безумный хохот белоголового орла.

Я перестал кричать, бросил ружье на землю и сам упал около него. Я понимаю, что чувства человека, брошенного в тюрьму, не должны быть оптимистичными. Мне иногда случалось блуждать в прериях, не зная, куда направить свои стопы. Это еще хуже тюрьмы, ибо чувствуешь себя одиноким.

Но я готов лучше двадцать раз заблудиться в прериях, чем снова очутиться покинутым на уединенном островке. В самой мрачной тюрьме заключенный знает, что около него есть люди, хотя бы это были только его тюремщики; человек, заблудившийся в прериях, чувствует себя однако же свободным в движениях, но на своем островке я испытывал и отчаяние и безысходность.

Убитый горем, я пролежал, должно быть, несколько часов в полубессознательном состоянии. Солнце начинало уже садиться, когда я понемногу стал приходить в себя. Странное обстоятельство заставило меня очнуться: я был со всех сторон окружен отвратительными пресмыкающимися.