Как-то утром, появившись в лаборатории, Светочка назвала Виталика Черепашкой. Бедолага не знал, куда деться от десяти пар глаз, устремившихся на него. От смущения бедолага ссутулился еще больше, но его багровые уши яростно сияли из-под стола, выдавая чудовищное смятение нерадивого ухажера. В ехидной тишине отчетливо прозвучал размеренный комментарий Марины Львовны:

– Виталий, не нужно так переживать. Вы действительно чем-то похожи на черепашку. Надо отдать должное вашим успехам в работе по изучению возможностей человеческого мозга. Вам удалось сделать то, чего безуспешно пытались добиться почти все мужчины нашего коллектива. Светочка, кроме прочей гибкости, приобрела гибкость мышления и уловила ваше сходство с древнейшим видом пресмыкающихся. Очевидно, ваша сутулость напомнила Светочке карапакс черепахи.

Марина Львовна слыла эрудитом. Несмотря на то что все ниимовцы считались людьми сверходаренными, мало кому из них пришло бы в голову окрестить сутулую спину Виталика словом, означающим верхний слой панциря черепахи. Народ задумался, роясь в анналах мозговых извилин и пытаясь найти хоть отдаленную трактовку сложному понятию. Не растерялась только Светочка:

– Марина Львовна, у нас с Виталиком чисто дружеские отношения. А черепашкой я назвала его потому, что он очень смешно вытягивает шею, когда открывает шампанское.

Лаборатория заполнилась робкими смешками, перешедшими в гомерический хохот. Виталику не оставалось ничего, как засмеяться вместе со всеми.

Генрих тоже смеялся, но мысли его были далеко. Он не отождествлял себя с коллегами по лаборатории, да и вообще с простыми смертными. То, что через секунду прозвучит в пространстве, Генрих знал наперед. В этом была его сила и, одновременно, слабость.