– Я увольняюсь! – заявила девушка, снимая застиранный зеленоватый халатик. По халатику было видно, что он – на последнем издыхании. Его ветхая фактура не позволяла Свете проявить решительность при подобном заявлении. Рвани она чуть резче – и застиранная оливковая тряпочка расползлась бы по швам. Это было бы символично. Огромный институт, не сумев залатать дыры, превратился в труху, как изъеденная молью горжетка. Только моль была крупная, жирная и мужского рода. Дома у моли были жены и дети. Скорее всего, тоже отборной калиброванной породы. Семейство питалось бумажками, предназначенными для прокорма всего института. Моль сочла, что бумажек на всех не хватит, поэтому смысла делить просто нет. Пускай хоть кому-то будет хорошо. Деньги, предназначенные на развитие, обустройство и внедрение новых технологий, употребили, собственно, на те же цели. Только для небольшого круга руководителей и небольшого числа их европейских и рублевских особняков. Это оказалось эффективно. И эффектно.

Света, сделав резкое заявление, никого не удивила. Марина Львовна – старший научный сотрудникс недоумением взглянула на девушку, поправила очки на переносице, встала со стула и, подойдя к лаборантке, громко высказалась:

– Это ваше право, Светочка. Вы всегда отличались последовательностью в принятии решений. Гм... Я имею в виду вопросы, которые не касаются выбора мужчин. – Марина Львовна поочередно оглядела всех мужчин, попавших под подозрение в легком флирте с лаборанткой. Некоторые из них сделали до неприличия невинное выражение лица. Те, кто обещал жениться, смущенно отвели глаза в сторону. Марина Львовна, удовлетворенная достигнутым результатом, продолжала:

– Многие вас не поймут и не поддержат. Я, как старейший сотрудник лаборатории, не могу вас не понять! Я ухожу с вами!