— Бог-отец.

— Пра-виль-но. А сколько ты знаешь частей света?

— Семь: понедельник, вторник…

— Осел! Я спрашиваю про части света.

— Их пять, пять! Европа, Азия, Африка, Америка, Океания…

— Хоро-шо. А сколько будет шестью девять?

— Шестью семь… шестью восемь… шестью девять будет пятьдесят четыре!

— Пра-виль-но. А кого ты должен любить больше всего на свете?

— Бога, отечество, маму и брата, пана учителя, а потом — всех людей.

— Хоро-шо, — хвалил меня учитель.

Раз я, чтобы избавиться от дальнейших вопросов «на выборку», спросил у него:

— А Лукашову надо любить?

— Мо-жно, — объявил пан Добжанский после некоторого размышления.

— А Валека?

Учитель посмотрел на меня поверх очков.

— Ты же сам только что сказал, осел этакий, что следует любить всех людей. Всех, ясно?

Он опустил голову и через минуту добавил глухо:

— Да, всех, кроме тех, кто нас предал.

— А кто нас предал?

Мне показалось, что пан Добжанский покраснел. Он взял в руки табакерку, потом зачем-то снова поставил ее на стол и ответил:

— Вырастешь — узнаешь.

И у него вырвался тяжелый вздох. Видно, то, чего он мне не хотел объяснить, было чем-то очень страшным. Все-таки, хотя я ничего толком не знал, мне стало очень грустно при мысли, что есть человек, которого никто не должен любить. Такой несчастный жил неподалеку от нас, его хату я видел каждый день, а между тем, встреть я его на дороге, я не мог бы снять шапку и сказать ему: «Здравствуйте, почему вы так давно не были у нас?»

Ибо его у нас никто не ждал.

Когда кукушка на часах прокуковала один раз, в столовую вошла Лукашова со стопкой тарелок. Книжки и тетради вмиг были убраны со стола, их место заняла скатерть, красная с белыми цветами, и три прибора. Скоро появилась мама, а за ней внесли миску борща с пельменями и полную салатницу гороха.

Пан Добжанский поздоровался с моей матерью, а когда борщ был разлит по тарелкам, встал и прочитал молитву перед обедом: «Благослови, боже, нас и те дары, что мы вкушаем благодаря твоей щедрости. Аминь».