После этою мы уселись. Ели молча. И только когда ждали второго блюда, мать спросила:

— Пан Добжанский, а как Антось сегодня вел себя?

Учитель потряс головой и, равнодушно посмотрев на меня, ответил:

— Да так… как всегда.

— А что новенького на свете?

Пан Добжанский погладил торчащий над лбом вихор и сказал, уже немного оживившись:

— На почте я слыхал, что француз зашевелился.

— А чего он хочет?

— Как чего, милостивая пани? — воскликнул старый учитель внезапно окрепшим голосом. — Неужто не понимаете? Войны хочет.

— А нам-то что? Нас это не касается.

Пан Добжанский так и подскочил на с гуле.

— Ох, не говорили бы вы таких вещей при ребенке! Нас это больше всего касается, так и знайте!

— Увидим, увидим, — сказала мама.

— Конечно, увидим! — подхватил учитель запальчиво. — Боюсь, что тут люди скоро перестанут и в бога верить! — добавил он.

Глаза у него сверкали, на дряблых щеках выступил багровый румянец. Он взял со стола нож и постукивал им по тарелке.

— Дай-то бог, чтобы вернулись добрые времена, — сказала мама.

— Пусть только попробует не дать! — буркнул учитель, сжимая в кулаке нож.

Мама сурово заглянула ему в глаза.

— Что такое вы говорите, пан Добжанский?

Учитель сердито подбоченился.

— А вы, пани, что говорите?

Могла вспыхнуть ссора, но, к счастью, в эту минуту нянька внесла два больших блюда. На одном благоухала колбаса с подливкой, на другом было картофельное пюре с салом.

Наступила тишина до конца обеда. После обеда мама и учитель выпили еще по стакану пива. Нянька убрала со стола, мы встали, и учитель опять прочел молитву:

«Благодарим тебя, создатель, за пищу, которой ты подкрепил нас. Благословенны твои дары и все дела твои. Аминь».

Я торопливо поцеловал руку у матери, потом у учителя и побежал во двор. Через минуту-другую, стоя за плетнем, я видел, как учитель в высокой шапке-конфедератке брел к своему дому, опираясь на трость.