Как только камердинер произнёс эти слова, барона как молния пронзила мысль, вполне естественная, как легко догадаться, а именно та, что найденную драгоценность он засунул в наружный карман фрака, а потом в огорчении забыл её вынуть.

Он вспомнил в этот момент, что бумажник в самом деле имел сильный запах розового масла.

Фрак извлекли из шкафа, предположения барона подтвердились.

Можно себе представить, с каким нетерпением барон открыл маленький золотой замочек, чтобы увидеть, что находится в бумажнике, содержимое его оказалось достаточно странным.

Сначала в руках барона оказался маленький ножичек странной формы, похожий на какой-то хирургический инструмент. Потом его внимание привлекла светло-жёлтая лента с вышитыми на ней экзотическими чёрными знаками почти как китайские иероглифы. Дальше там находился неизвестный засушенный цветок в конверте из шелковой бумаги. Но важнее всего остального барону показались два исписанных листка. На одном из них были стихи, которые однако барон, к несчастью, не имел возможности понять, поскольку они были написаны на том языке, который оставался неизвестным даже многим из замечательных дипломатов, а именно на новогреческом. Шрифт на другом листочке едва ли можно было разобрать без увеличительного стекла, но вскоре барон к своей огромной радости убедился, что это были итальянские слова. А итальянским языком он владел в совершенстве.

В крошечном кармашке обнаружилась наконец и причина аромата, который исходил и от бумажника, и от костюма: в тонкую бумагу был обёрнут как обычно герметически закупоренный флакончик розового масла.

На бумажнике было написано какое-то греческое слово.

Здесь нам сразу же надлежит сообщить, что днём позже во время обеда в ресторации Ягора барон встретился с господином тайным советником Вольфом и попросил его растолковать греческое слово, написанное на записке. Тайный советник Вольф, едва бросивши взгляд на записку, рассмеялся барону в лицо и сообщил ему, что слово вовсе негреческое и читать его надо как Шнюспельпольд, следовательно, это имя, причём не греческое, а немецкое, потому что во всём Гомере такого имени нет и ни в коем случае не может быть.