Жёлтого, вечно жёлтого цветапёс, семенящий по листопаду,он чертит в листве золотые окружности,облаивает незнакомые дни.Вдруг откроется: рядом с лазутчикомна дикой границе — там, где началонеизвестности, — скачет преданнаябесприютная собачонка осени. Что меняется от земли до времени,от запаха до запада — что меняетсяот стрелы света до земного мига?Кто отыщет семечко в чаще,если те же деревья с тех же гривроняют росу на те же подковы,на сведённые любовью лицаи на пепел умерших сердец?Планета, циновка тысячелетий,цветёт, не зная ни смерти, ни отдыха,цикличное изобилье послушновесенним отмычкам солнца, плодысрываются, становятся плодопадом,тепло земли достигает ртов,люди славят доброту своего королевства. Хвала земле навозного цвета,её выемкам и священным завязям,закромам мудрости, где спрятана медь,нефть, магниты, литье, чистота,хвала молнии, похожей на молнию ада,которую приютила праматерь корней,чтобы хлеб поутру здоровался с нами,невзирая на кровь и на смерть,в которые облачаются люди —дикий род, освящающий землю.
V. Приглашённые
А мы, умершие, ставшие ступеньками времени,мы, посеянные на спесивых утилитарных кладбищах,сваленные в кучу на бедных боливийских погостах,мы, мёртвые 1925, 26,33, 1940, 1918, тысяча девятьсот пятого,тысяча девятьсот тысячного, одним словом,павшие до этой дурацкой цифры, —сейчас, когда нас уже нет, — как же с нами? Я, Педро Пустошь, Педро Зерно, Педро Никто, —что же, у меня нет правана четырёхзначное воскрешение?И я хочу повидать воскресших, плюнуть им в лица,этим выскочкам, которые вот-вот
