В чарующем пылу мне были милы, Когда ни пташки, ни зверька, ни мошки Я не обидел, бережно любя Сородичей своих, тогда простите, Возлюбленные, вы мне похвальбу, Не обделив меня благоволеньем! Прими же, мать миров неизмеримых, Мой строгий гимн; моя любовь была Верна тебе всегда, и созерцал Я тень твою, тьму мрачную, в которой Ты шествуешь, а сердце заглянуло В глубь тайн твоих глубоких; я ложился И в склеп, и в гроб, где дань твою хранит Смерть черная; так жаждал я постичь Тебя, что мнил: быть может, утолит Посланец твой, дух одинокий, жажду Мою, поведать принужденный силой, Кто мы такие. В тот беззвучный час, Когда ночная тишь звучит зловеще, Я, как алхимик скорбно-вдохновенный, Надежду смутную предпочитал Бесценной жизни; смешивал я ужас Речей и взоров пристальных с невинной Любовью, чтоб слезам невероятным И поцелуям уступила ночь, С тобой в ладу тебя мне выдавая; И, несмотря на то, что никогда Своей святыни ты не обнажала, Немало грез предутренних во мне Забрезжило, и помыслы дневные Светились, чтобы в нынешнем сиянье, Как лира, позабытая в кумирне Неведомой или в пустынной крипте, Я ждал, когда струну мою дыханьем Пробудишь ты, Великая Праматерь, И зазвучу я, чуткий, ветру вторя И трепету дерев, и океану, И голосу живых существ, и пенью Ночей и дней, и трепетному сердцу. Почил Поэт в безвременной могиле, Которую не руки человека Насыпали; нет, в сумрачной пустыне Над скорбными костями вихрь в ненастье