Насыпал пирамиду скорбных листьев; Красавец юный! Дева не пришла Украсить кипарисом и цветами Заплаканными одинокий сон; Никто судьбы его певучим вздохом Не помянул; и жизнь его, и песнь, И смерть — возвышенные, одиноки; Он слезы песней вызывал; томились, Неведомому внемля, девы; пламень Его очей погас, пленив сердца; Молчание влюбилось в нежный голос, Его в своей темнице затаив. Сном серебристым и виденьем строгим Он вскормлен был. Тончайшим излученьем, Изысканным звучанием питали Земля и воздух избранное сердце. Родник идей божественных не брезгал Его устами жаждущими; все Великое, прекрасное, благое, Чем святы миф и быль, он постигал И чувствовал; чуть повзрослев, покинул Он свой очаг и дом, взыскуя истин Таинственных в неведомых краях. Пустыня привлекла его шаги Бесстрашные; радушных дикарей Чаруя, находила кров и пищу Песнь для него; он следовал, как тень Природы, по стезям ее заветным Туда, где багровеющий вулкан Свои снега и льды овеял дымом И пламенем; туда, где смоляные Озера вечно гложут наготу Утесов черных; видел он пещеры Зубчатые, извилистые вдоль Опасных русл, в которых яд и пламя Бушуют, чтоб корысть не заглянула В звездистый храм, где злато, где алмазы, Где залам нет числа, где пирамиды Хрустальные, где хрупкий перламутр Гробниц и яркий хризолит престолов. И все-таки милее самоцветов Осталось переменчивое небо И мягкая зеленая земля Для любящего сердца; выбирал он