Когда сказал ей в тот вечер, что я уеду наутро, она, взглянув, улыбнулась, но как-то странно и смутно. — Зачем ты едешь? — спросила. — В долинах нашего края такая тишь гробовая, как будто сам умираю. — Зачем ты едешь? — Я слышу, что сердце крикнуть готово, хочу кричать — и ни звука, хочу сказать — и ни слова. — Куда ты едешь? — Куда-то, где выше небо ночное и где не будет так тихо и столько звезд надо мною. Ее глаза потонули в тиши долин беспробудной, и, погрустнев, она смолкла с улыбкой странной и смутной.

Перевод А. Гелескула

Грустные напевы (1902–1903)

Далекие сады (1903–1904)

Пасторали (1903–1905)

6

Заворожило излуку; мирно забылась долина — вся в зеленеющих ветлах и белизне тополиной. Словно душа ее дремлет, и, околдованной дремой, слышатся ей отголоски флейты и песни знакомой. Завороженные воды, полудремотные струи; сонно склоняются ветлы, тихую заводь целуя. И — все яснее и ниже, ласковей все и приветней, — небо в серебряной пене нежит затоны и ветви. Снилась мне эта долина и эти воды в покое; сердце к ним шло издалека, чтобы уплыть за рекою, но загрустило нежданно