Здесь до сих пор ещё могли храниться В альбомах — фотографии теней И письма пожелтевшие — в шкатулке. Дух нежилья и запах штукатурки Казались тем яснее, тем грустней. Мы появлялись там не слишком часто. Мы проводили там не больше часа. Чужая жизнь могла свести с ума. Так не могло бы продолжаться долго, Но не было у нас другого дома, А были лишь отдельные дома. Здесь начиналось то, о чем вначале Мы суеверно до поры молчали, Молчали, опасаясь начинать, Два обитателя отдельных комнат, Которых врозь встречают, любят, кормят, Которым негде вместе ночевать. Что — ночевать! На улицах прохладно, В кафе — и многолюдно, и накладно, В подъездах — унизительно до слез… И, отыскав приют каким-то чудом, Мы появлялись в доме, обреченном На пустоту и, может быть, на снов. Вишневый сад Москвы. Прощай, эпоха! Шум переезда, сборы, суматоха, Прощание последнего жильца, Стекольный звон и комнат одичалость… Мы начинали там, где все кончалось. Мы начинали с самого конца. Как странно раздавались шаг и слово Среди чужого, некогда жилого Пространства, в этом холоде пустом! На каждый звук оглядываясь — кто там?! Мы двигались по лестничным пролетам И сами были, словно этот дом: Жильцы селились и переезжали, Жильцы чередоваться продолжали, Прощались благодарно у крыльца И комнаты, однако, не пустели, Но как-то перед встречей наши стены Остались без единого жильца. Так мы когда-то в месяц наш начальный, От скверика на площади вокзальной