я со станции в именье
еду, не могу сидеть, стою в тарантасе тряском, узнаю      все толчки весенних рытвин, еду, с непокрытой головой, белый, что платок твой, и с душой,      слишком полной для молитвы.
Господи, я требую примет: кто увидит родину, кто нет,      кто уснет в земле нерусской. Если б знать. За годом валит год, даже тем, кто верует и ждет,      даже мне бывает грустно.
Только сон утешит иногда. Не на области и города,      не на волости и села, вся Россия делится на сны, что несметным странникам даны      на чужбине, ночью долгой.

1926

КОМНАТА

Вот комната. Еще полуживая, но оживет до завтрашнего дня. Зеркальный шкап глядит, не узнавая, как ясное безумье, на меня.
В который раз выкладываю вещи, знакомлюсь вновь с причудами ключей; и медленно вся комната трепещет, и медленно становится моей.
Совершено. Все призвано к участью в моем существованье, каждый звук: скрип ящика, своею доброй пастью пласты белья берущего из рук.
И рамы, запирающейся плохо, стук по ночам — отмщенье за сквозняк, возня мышей, их карликовый грохот, и чей-то приближающийся шаг:
он никогда не подойдет вплотную; как на воде за кругом круг, идет