и пропадает, и опять я чую, как он вздохнул и двинулся вперед.
Включаю свет. Все тихо. На перину свет падает малиновым холмом. Все хорошо. И скоро я покину вот эту комнату и этот дом.
Я много знал таких покорных комнат, но пригляжусь, и грустно станет мне: никто здесь не полюбит, не запомнит старательных узоров на стене.
Сухую акварельную картину и лампу в старом платьице сквозном забуду сам, когда и я покину вот эту комнату и этот дом.
В другой пойду: опять однообразность обоев, то же кресло у окна… Но грустно мне: чем незаметней разность, тем, может быть, божественней она.
И может быть, когда похолодеем и в голый рай из жизни перейдем, забывчивость земную пожалеем, не зная, чем обставить новый дом…

1926

МАТЬ

Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив, спускается толпа, виясь между олив,      подобно медленному змию; и матери глядят, как под гору, в туман увещевающий уводит Иоанн      седую, страшную Марию.
Уложит спать ее и сам приляжет он, и будет до утра подслушивать сквозь сон      ее рыданья и томленье. Что, если у нее остался бы Христос и плотничал, и пел? Что, если этих слез      не стоит наше искупленье?
Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен; у гроба, в третий день, виденье встретит жен,