Свой титул в доблестной стране,

Тебя направившей сюда?"

Он каркнул: "Больше-никогда!"

Я был не мало изумлен,

Что на вопрос ответил он.

Конечно, вздорный этот крик

Мне в раны сердца не проник,

Но кто же видел из людей

Над дверью комнаты своей,

На белом бюсте, в вышине,

И на яву, а не во сне,

Такую птицу пред собой,

Чтоб речью внятною людской

Сказала имя без труда,

Назвавшись: Больше-никогда?!

Но ворон был угрюм и нем.

Он удовольствовался тем,

Что слово страшное сказал, -

Как будто в нем он исчерпал

Всю глубь души – и сверх того

Не мог добавить ничего.

Он все недвижным пребывал,

И я рассеянно шептал:

"Мои надежды и друзья

Давно покинули меня…

Пройдут часы, исчезнет ночь -

Уйдет и он за нею прочь,

Увы, и он уйдет туда!…"

Он каркнул: "Больше никогда!"

Такой осмысленный ответ

Меня смутил. "Сомненья нет, -

Подумал я, – печали стон

Им был случайно заучен.

Ему внушил припев один

Его покойный господин.

То был несчастный человек,

Гонимый горем целый век,

Привыкший плакать и грустить,

И ворон стал за ним твердить

Слова любимые его,

Когда из сердца своего

К мечтам, погибшим без следа,

Взывал он: "Больше никогда!"

Но ворон вновь меня развлек,

И тотчас кресло я привлек

Поближе к бюсту и к дверям

Напротив ворона – и там,

В подушках бархатных своих,

Я приютился и затих,

Стараясь сердцем разгадать,

Стремясь добиться и узнать,

О чем тот ворон думать мог,

Худой, уродливый пророк,