Но открылось странное явленье (я принять такое не готов): я читал тоску и потрясенье даже по глазам его врагов. И слеза особенного рода мир разъяла — несколько минут забивали гвозди в крышку гроба. Это был единственный салют. Бухали и вскрикивали доски, отдаваясь в сердце и в мозгу. И, казалось, Александр Твардовский всё сопротивлялся молотку. А потом мелькнули, поразили и исчезли в мареве Москвы скорбный профиль совести России и седины маленькой вдовы.

Стихи мастера

И. Б

Слова летят, обильны, как листва. Но нет ствола, ветвей, корней предмета. Тут может быть избыток мастерства, но нет тепла и щедрости поэта. И, может, стоит время поберечь и не вникать в повадочку уродца. Сей серый сумрак может и увлечь, но никогда душа не отзовётся. Нет Бога — и не будет ничего. Нет отклика — холодная пустыня. Лишь цепкий ум, да злое мастерство, да едкая бесовская гордыня.

* * *

Я стою и смотрю в эти блёклые дали: три коровы, коза, травяной бережок. Дальше горстка домов. Средь вселенской печали это место Господь всё ещё бережёт. Прохожу через лес, через поле и речку… Словно стайка гусей, стайка храмов встаёт. А кругом гомонит суматошно-беспечный, нежно окающий полупьяный народ.