Наигрывал на сладостном гобое,

Задумался и выронил гобой;

И снова сон какой-то осенил

Его чело; далеко мчались мысли,

И чудное на душу натекло.

И вот ему так говорит Луиза:

«Скажи мне, Ганц, когда еще ты любишь

Меня, когда я пробудить могу

Хоть жалость, хоть живое состраданье

В душе твоей, не мучь меня, скажи, —

Зачем один с какой-то книгой

Ты ночь сидишь? (мне видно всё,

И окнами ведь друг мы против друга).

Зачем дичишься всех? зачем грустишь?

О, как меня твой грустный вид тревожит!

О, как меня печаль твоя печалит!»

И, тронутый, смутился Ганц;

Ее к груди с тоскою прижимает,

И брызнула невольная слеза.

«Не спрашивай меня, моя Луиза,

И беспокойством сим тоски не множь.

Когда ж кажусь погружен в мысли —

Верь, занят и тогда тобой одною,

И думаю я, как бы отвратить

Все от тебя печальные сомненья,

Как радостью твое наполнить сердце,

Как бы души твоей хранить покой,

Оберегать твой детский сон невинный:

Чтобы недоброе не приближалось,

Чтобы и тень тоски не прикасалась,

Чтоб счастие твое всегда цвело».

Спустясь к нему головкою на грудь,

В избытке чувств, в признательности сердца

Ни слова вымолвить она не может. —

По берегу неслася лодка плавно

И вдруг причалила. Все вышли

Вмиг из нее. «Ну! берегитесь, дети», —

Сказал Вильгельм: «здесь сыро и роса,

Чтоб не нажить несносного вам кашля». —

Дорогой Ганц наш мыслит: «что же будет,

Когда услышит то, чего и знать бы

Не должно ей?» И на нее глядит

И чувствует он в сердце укоризну:

Как будто бы недоброе что сделал,

Как будто бы пред богом лицемерил.