их тяжкий шелковый огонь.
Ах, если б звучно их раскинуть, исконный камень превозмочь, громаду черную содвинуть, прорвать глухонемую ночь, —
с каким бы громом я воспрянул, огромен, светел и могуч! Какой бы гром в ответ мне грянул из глубины багряных туч! 

“Есть в одиночестве свобода…”

Есть в одиночестве свобода, и сладость — в вымыслах благих. Звезду, снежинку, каплю меда я заключаю в стих.
И, еженочно умирая, я рад воскреснуть в должный час, и новый день — росинка рая, а прошлый день — алмаз.

“Из блеска в тень и в блеск из тени…”

Из блеска в тень и в блеск из тени с лазурных скал ручьи текли, в бреду извилистых растений овраги вешние цвели.
И в утро мира это было: дикарь, еще полунемой, с душой прозревшей, но бескрылой, — косматый, легкий и прямой, —
заметил, взмахивая луком, при взлете горного орла, с каким густым и сладким звуком освобождается стрела.
Забыв и шелесты оленьи, и тигра бархат огневой, — он шел, в блаженном удивленье играя звучной тетивой.
Ее притягивал он резко и с восклицаньем отпускал. Из тени в блеск и в тень из блеска