Чуть кожа высохла, — прохлада легкой ткани      спадает на плечи, шурша… Для песен, для борьбы, для сказочных исканий      готовы тело и душа.
Так мелочь каждую — мы, дети и поэты,      умеем в чудо превратить, в обычном райские угадывать приметы      и что ни тронем, — расцветить…

“На черный бархат лист кленовый…”

На черный бархат лист кленовый я, как святыню, положил: лист золотой с пыльцой пунцовой между лиловых тонких жил.
И с ним же рядом, неизбежно, старинный стих — его двойник, простой, и радужный, и нежный, в душевном сумраке возник;
и все нежнее, все смиренней он лепетал, полутаясь, но слушал только лист осенний, на черном бархате светясь…

“Нас мало — юных, окрыленных…”

Нас мало — юных, окрыленных, не задохнувшихся в пыли, еще простых, еще влюбленных в улыбку детскую земли.
Мы только шорох в старых парках, мы только птицы, мы живем в очарованьи пятен ярких, в чередованьи звуковом.
Мы только мутный цвет миндальный, мы только первопутный снег, оттенок тонкий, отзвук дальний, — но мы пришли в зловещий век.
Навис он, грубый и огромный, но что нам гром его тревог? Мы целомудренно бездомны,