В пляшущем кузове старой машины,плюхаясь в реки, влетая в дожди,мы проносились через осинник,дикий малинник... нет, погоди.Ветром и кепки и шапки сдиралои надувало, как парус, пальто.Сердце орало про козни тирана...Нет, все не то.Просто запомнились сумерки, свечи,двор постоялый, горящая печь,добрых хозяев невнятные речи,хоть и казалось, что русская речь.Это поляки... а эти вот — венгры...Как занесло их в Сибирь, в глухомань?Кто-то бормочет, что нету им веры.Ты уж молчи, душу не рань.Хоть мы ни в чем не виновны с тобою,но согласимся, обжегшись слезою,все впереди, все впереди:ненависть грянет еще, погоди.Люди родные уедут... Но вряд лис радостью встретят тебя вдалеке,как привечали, когда мы озяблина грузовике.Здесь по единым мы жили законам,лагерным, дружеским... Но ведь не век мучиться должен в краю удаленном чужой человек.
«Уняв на сердце боль, исчезнуть, раствориться...»
Уняв на сердце боль, исчезнуть, растворитьсяв покое сладостном средь клевера и пчел...Увидев, как висит недвижно в небе птица, —улечься в тень ее, как будто в дом зашел...И, молнию поймав над речкою, согреться...и льдом со лба стереть всех горестей следы...Все можно. Только лоб железным стал, а сердце —
