Пару шагов пройти. Но сигарета погасла в руке Потяжелел закат. Там эшелон стоял в тупике И оцепленье солдат. Он оглянулся — а позади, Будто немой парад, С желтыми звездами на груди Плыли за рядом ряд. Глядя в тетрадку, молитву читал В талесе и тфилин За остальными не поспевал Старый седой раввин. День почернел — несорванный плод, Съежился и усох. Молча смотрел на еврейский Исход Растерянный Эрвин Блох. Так он смотрел и в вагон не спешил, Все продолжал стоять. С ним поравнявшись, раввин уронил Выцветшую тетрадь. Он подобрал — и промолвил старик, Дав ему перелистать: «Переписал мне псалмы ученик, Жаль было бы потерять…» И отчего-то добавил раввин, Был неподвижен взгляд: «Он из Варшавы уехал в Берлин, Лет двадцать пять назад. Слышал — в Берлине стал он отцом, Но взял его рано Бог. Был он похож с тобою лицом, А звался он — Хаим Блох…» Поезд еврейский ушел в горизонт Именем «Освенцим». Блох на Восточный отправился фронт К старым друзьям своим. Слушал как пули протяжно поют, Тренькают меж берез, И вспоминал берлинский приют — В котором когда-то рос. Чаще молчал и больше курил, И потемнел лицом. И наконец расчет получил Порохом и свинцом, Где, средь забытых Богом мест Желтеют трава и мох. В этой степи появился крест С табличкою: «Эрвин Блох».