Иванова словно током прошибло. Экая жизненная несправедливость.

— Отдай ты этим гнидам, отдай, — попросил он гиганта, — не связывайся. Это блохастое большинство всегда будет право. Ничего ты им не докажешь. Сгинешь геройской смертью, и все. И никакого толку.

Гигант посмотрел на Николая грустными глазами, и тому показалось, что пес все понял. Больше того, пес был согласен, но ничего не мог поделать с собственной гордостью. Или голодом.

— Ладно, — решил вдруг Иванов, — ты этих сволочей не подпускай, я сейчас.

Откуда взялись решимость и силы? Потом Иванов попытается все себе объяснить. Но не сейчас. Сейчас он почти бегом понесся к подъезду, взбежал на седьмой этаж и решительно утопил кнопку звонка. Дверь открыла заспанная Виолетка. Он решительно отодвинул жену в сторону и прогрохотал ботами на кухню. В холодильнике лежал пергамент с распластанным по нему килограммом творога. Иванов с хрустом подогнул края бумаги и прогрохотал обратно к лифту.

Виолетта окончательно проснулась и ничего не понимала.

— Посадил вишни? — спросила она.

— В саду у дяди Вани…

Иванов уже был в пути. Одна мысль: только бы пес продержался — буравила воображение и придавала всем его движениям нервную незавершенность. Например, не закрыл дверь подъезда. Домовые общественники всегда пеняли на этот факт входящим и выходящим не взирая на лица.

Пес лежал перед костью в той же позе. Они все сохранили паритет.

— Ну что, гады, обулись? — со злорадством обратился он к своре. — Никогда вам в люди не выбиться. Ни один Дарвин не поможет.

Он не думал, что гигант может укусить. Даже мысли такой не мелькнуло. Все шло как-то само собой. Иванов решительно подобрал мосел и, широко, по-олимпийски, размахнувшись, забросил его за забор. Свора молча пронаблюдала за действиями человека, но не шелохнулась. Николай развернул пергамент и положил перед гигантом: