И что она во мне нашла, думал Иванов и то поправлял прическу, то впивался глазами в расписание, которое знал от одной конечной до другой.

Иванов сладко, как в детстве, представил себя Бельмондо и удивился ещё раз. Девушка покинула насиженное место и направилась к его лавке. Вот еще, подумал Иванов, сладко замирая и ощущая пустоту в желудке. Кому дрова, кому топор, а Иванову всегда приходилось собирать щепки. Потому никто не удивился, когда он объявил о своем браке с Виолеттой. Насколько красиво было её имя, настолько невзрачна наружность. Зато Иванов знал твердо — эта не откажет. Но Виолетта сразу взяла правильный тон. Сама-то она давно поставила на себе крест, но когда в учреждении появился такой же, как она, горемыка, Виолетта поняла — мой. И стала вести себя, как вела раньше, то есть совсем так же. Никак. Сейчас уже неважно, когда и как произошло признание, но Виолетта сразу поставила Иванова на место: пусть он не рассчитывает, раз берет некрасивую, некрасивая будет его обстирывать, кормить и молчать в тряпочку. Иванов сказал, что она совсем даже не некрасивая. На том и поладили. Втайне Виолетта, конечно, не считала себя такой уж, ну, совсем никакой. Просто недооцененной.

И вот теперь он сидел и пожирал глазами ноги дамы напротив. Иногда их коленки соприкасались. Иванов специально выдвинул саженцы так, чтобы они всем мешали, и тогда ему приходилось сдвигаться и как бы невзначай касаться её коленей. Его буквально трясло.

— Мне в Фуфелово. А вам? — сама спросила она. — Это я к тому, что ваши кустики мешают. Могут чулки порвать.

— Ах, извините, пропущу. Мне тоже в Фуфелово выходить, — неожиданно соврал Иванов, хотя почему неожиданно, он готовился к этому вранью всю жизнь. И когда играл в сарае в Бельмондо, и когда, томимый неясными образами, жевал травинку на сеновале, дожидаясь, когда пойдут дачницы за земляникой…

Они вышли вместе, и Иванов с ужасом подумал, что следующая электричка через перерыв.