Пусть совесть квохчет по-куриному И всюду клюв сует, К столу придвинувшися длинному И вурдалачий стиснув рот, По пояс сбросила наряд, И маску узкую, и рожу — И, бесы, стройную, — навряд Другую встретите, похоже. Струею рыжей, бурно-резвой Течет плечо к ее руке, Но узкий глаз и трезвый Поет о чем-то вдалеке. Так стал прекрасен черт Своим порочным нежным телом — Кумач усталый его рот, И всё невольно загудело. В глазах измены сладкой трубы, — Среди зимы течет Нева! — Неделя святок ее зубы, Кой-где засохшая трава. Самой женственностью шаг, Несома телом ворожея, Видал ли кто в стране отваг Луч незабудок, где затея? Она ж не чувствует красы, Она своей не знает власти, В куничьем мехе сквозь усы Садится к крепкому отчасти. Тот слабый был, но сердце живо. Был остр, как сыр, ведьминский запах. И вот к нему, заря нарыва, Она пришла охапкой в лапах. Никто и бровью не моргнул, Лишь ходы сделались нелепы. Вот незаметно бес вздрогнул. Он обращает стулья в щепы. Бедняк отмеченный молчал И всё не верил перемене, Хотя рот бешено кричал, Жаркого любящих колени. Рукою тонкою, как спичка, Чесал тот кудри меж игры. Порхала кичка, точно птичка, Скрывая мудрости бугры. Бычачьи делались глаза, Хотел всё далее играть, Бодал соседа, как коза,