Под небом, безмятежно голубым, спит серый Колизей порой вечерней; мой предок на арене этой был зарезан на потеху римской черни. Римские руины – дух и мрамор, тихо дремлет вечность в монолите; здесь я, как усердный дикий варвар, выцарапал имя на иврите. В убогом притворе, где тесно плечу и дряхлые дремлют скамейки, я деве Марии поставил свечу – несчастнейшей в мире еврейке. Из Рима видней (как теперь отовсюду, хоть жизнь моя там не легка) тот город, который я если забуду – отсохнет моя рука. Я скроюсь в песках Иудейской пустыни на кладбище плоском, просторном и нищем и чувствовать стану костями пустыми, как ветер истории поверху свищет. Вон тот когда-то пел, как соловей, а этот был невинная овечка, а я и в прошлой жизни был еврей – отпетый наглый нищий из местечка. Знаешь, поразительно близка мне почва эта с каменными стенами: мы, должно быть, помним эти камни нашими таинственными генами. Я счастлив, что в посмертной вечной мгле, посмертном бытии непознаваемом, в навеки полюбившейся земле я стану бесполезным ископаемым.

3

Высокого безделья ремесло меня от процветания спасло Как пробка из шампанского – со свистом я вылетел в иное бытие,