Медяками моряк в притоне пустых сердец.

Все прощено, крове высокой лжи, моряк.

Меньше страсти, больше любви, пловец.

-1

Один из местных, я его не знал,

мне указал назад,

где оседало зарево. Вокзал

перегорал в закат.

По трое, как стреноженный табун,

их выгнали туда,

где в рукавицу, растолкав толпу,

дышали поезда.

Впотьмах образовали крестный ход

толпа, конвой.

Кишел червями света поворот

булыжной мостовой.

Небытия распахнутый очаг

предместьями небес

был разворочен. И початый чад

свисал не здесь,

но в самом пекле, что, на первый взгляд,

есть отраженье дел

вполне земных. На переходе в ад

фонарь горел.

-2

Человек бурятский, сырой лицом,

серый лицом. Выношенный отцом

двубортный выглядел молодцом.

Выглядел на потом. Затем,

что перемена тел.

Простыню перегона тянул вагон

за вагоном. Было пурге невмочь

ступу в воде толочь.

Коммунален, как мысль слепца,

плацкарт с головы, с конца.

Серочь, обморочь. Запах вод.

Шорох звуков и их поход

дальше, в проход.

Духу дышалось и там, где нет.

Щерился узкий свет.

Бурят подумал, что жизнь была

дольше пьянки, когда она

исходит, так и не нащупав дна.

-- Ну-у-у, дядя моя! -- он сказал себе

и сыграл на губе.

Ночь легла в молоко. Стрелец

молча глядел в люберец-елец

станции и перемены мест.

Плакал ребенок, и был так мал,

что был девочкой и не спал.

-3

Казанской железки леса-перелески.

Цепочка на кружке отводится баку.

Железнодорожник, дорожник железный

по улице местной, по хляби небесной

отводит собаку.