Глаза из вагона уводят их балкой,

окопами берестяной перестрелки,

но не различая ни лиц, ни того, как

собака садится выкусывать коготь,

хозяин выуживать стельки.

Закат, и вагоны толпятся на стрелке,

расписываясь через запятую

на рельсовом стыке. Собака, и дождь, и

смоленые шпалы в поту и

кишечник железнодорожья

в тазу узловой. И хозяйки домашней

с водою следы, с дерном, вещью и явью,

где дождь, уходя, забывает окурки.

И темень, и свет зажигают на кухне.

И небо сияет, как темная дверь со щелями.

-4

Полустанок в отставке. В остатке добра или зла.

Железнодорожность узла.

На морозе остаточный запах разъезженной стали.

Привокзальный кабак, где любой из проезжих дерсу узала.

За стаканом вина, в индевелой кубышке тепла,

в лишнем риме, где в некоем роде, этруска

изумил бы, скорей, не состав, а простая кутузка,

где любой из приезжих дерсу узала,

кто-то курит и смотрит, покуда она не пришла,

на запавшее веко заката. Похоже,

кепка, фабричный прохожий,

где любой из приезжих дерсу узала.

За окном переезд, над которым пылает зола,

разминает составы. И с лязгом кустарным зима

передергивает затвор, досылая в патронник

отстающий вагон, где любой из проезжих дерсу узала.

-5

Мы жили до войны. За кадром,

разбитый вдребезги закатом,

шел перелесок, и оттуда,

как краевед с запавшим веком,

глазело сумрачное небо

в густую глухомань земель,

ведущих к озеру. Ночами

мы раскрывали место в книге,

где был перезаложен палец,

и вчитывались. И в обнимку

под утро вслушивались в цокот

подков на улице, идущей

от рынка за город, к баракам

и перегону, где доныне,

как мелкий вор в горящей шапке,