Вот говорят, нас сделали небрежно. Природа не особенно трудилась, слепым страстям мы отданы на милость и шишки набиваем неизбежно. Вот говорят, не надо нам сонетов, в них не решить практических вопросов. Но — не мудрец поэт и не философ, в четырнадцати строчках — для поэтов — всех вечных тем чуть слышный отголосок, хоть точных не содержится ответов.

Дурс Грюнбайн

Ноябрь 89-го В тот вечер чья-то жалкая оговорка Кто-то переврал текст — и в момент рухнули священные запреты. Простым и будничным выглядело это невероятное сообщение Перед кучей микрофонов и камер. Таким же было и крушение призраков, Порожденных больным разумом власти. Впервые Мы увидели робкие улыбки коммунистических авгуров — Как у проигравшихся картежников, вдруг осознавших, Что они натворили, чувствуя свою безопасность и безнаказанность. Заикаясь от страха, но еще с привычной угрожающей интонацией Эти старые хрычи объявили, что «сейчас» освобождают нас — своих заложников. В ту же ночь открылись все шлюзы, И человеческий поток хлынул на призывный свет той части города, Которая тридцать лет жила, как осажденная крепость. И этот поток подхлестнуло лишь одно неправильно прочитанное слово: «сейчас». Пока железные ворота не успели снова захлопнуться, Люди ринулись, чтобы смести проклятие, душившее целый народ. С открытым ртом, на обочине, застыл потрясенный пограничник: Как теперь жить? Ведь нет больше команд и приказов. Власть молчала — впервые за много лет.