Иным грозит безумие и голос

Пустых секунд, погибших в октябре,

А я спокойно исполняю соло

На меднокожей полковой трубе.

И на виду у смерти недалекой,

Пока вино не выпито до дна,

Вокруг друзей, горда и одинока,

Танцует – незнакомая – она.

Все кажется, дыхания не хватит.

Труба хрипит, расходятся друзья.

Вдоль гладких ног бушует пламя-платье,

И вертится последняя Земля.

Рожденная снежной метелью,

Твои ли искал я следы,

Когда переулки пустели

В предчувствии скорой беды?

Бежали и трусы, и сволочь,

И прочий подопытный люд.

Царила над городом полночь

И спешно вершила свой суд.

Прощала, дарила, казнила

Оставшихся между тенен.

Цветами наполнив корзину,

Я выломал двери в стене.

А ты выбегала на угол

И хмуро глядела туда,

Где с праздничным блеском и гулом

Я шел, как идут поезда.

Между тяжких еловых лап

Снег и тень, живая лыжня.

Восхищаться не мог – ослаб,

День на крик обогнал меня.

Крикну – эхо вернет печаль,

Виновато смолчит вблизи.

Чем еще разжалобить даль

Всю из гор, облаков, низин?

Но подруга растопит печь,

Сядет мужа ждать у огня.

Остается – любовь сберечь,

И любовь сбережет меня.

Остается ночь за спиной.

Километры, огни, глаза…

Постою за рыжей сосной

И, вздохнув, поверну назад.

Безветрие. Еще не кончились чернила,