Воздух здесь вязкий, густой, как в чащобе тропической сельвы.

Мы продвигаемся, будто в разреженном воздухе снов. Эти возносящиеся формы временами напоминают тысячи рук, протягивающих дары Богу: да-да, огромный жертвенник, созданный для какого-то бесстрастного божества -- вазы, амфоры, и жезлы, все, похоже, взывает к снисхождению. А может, этих людей, целый город постигла страшная кара, за великий грех... Чувствуешь какую-то обреченность в этих напрасно воздетых к небу руках: того и жди, кто-то рухнет -- сломленный, сокрушенный.

Вопреки абсолютному покою, все в пещере разнится с покоем Смерти: каждое существо здесь наполнено кровью, но она совсем иная, несхожая с нашей. Невольно вспоминается Легенда о "семи спящих юношах", которых накрыла гора, не причинив им никакого вреда, точно опустила на них невесомый покров. Прошли века и вдруг, в результате раскопок спящие увидели свет: семь тел, поразительной белизны, нетронутые, еще не сбросившие остатки сказочного сна. Дыханье юношей едва заметно, но смерть не сковала их плоть, и от поцелуя Солнца они, нежась в его тепле, проснулись. Вот так и в этих безмолвных сталактитах, проступает сдерживающая себя сила, угадывается могучее, но сдавленное дыхание. Покидая каждый зал, мы не оборачиваемся, и кажется, что за нашей спиной все эти застывшие формы постепенно оживают, приходят в движение... Будто доносится к нам издалека глубокий вздох облегчения.

Но приди я в эту пещеру одна, -- ведь человек наедине с самим собой откровенен, -- мне бы не пришлось так спешить, и пещера, увидев мои восхищенные глаза, непременно решилась бы ожить. Я бы садилась посередине каждого хоровода прекрасных форм, чтобы смотреть на них молча, часами, днями, пока не будет сломлено это упорное безмолвие... И тогда, в какой-то миг деревья, согретые моим жарким взглядом, выйдут из оцепенения, а звери начнут прыгать, и, наконец, из их пастей вырвется, точно большая тяжелая

капля воды, их долго и мучительно сдерживаемое слово.