и весла ворочали мы — нас мучила жажда, и голод был жгуч, мы больше не пели псалмы. Зато миновали мы Облако то, и открылся берег высок: спокойной волною стучался прибой, катая жемчужный песок. Нам мнилось — неужто здесь будет волна наши кости катать века?.. Найти не могли мы на скалы пути — уж больно стена высока. Вокруг мы пошли и увидели вдруг обрывистый фьорд меж скал — по водам свинцовым вошли мы в него, и сумрак нас вновь объял. Гребли мы все дальше в глубь этой земли, ни звука вокруг — тишина, лишь слабые всплески из—под весла — святою казалась она. И мы увидали долину, холмы, чредой уходившие вдаль, горела долина та, вся в серебре, как будто Священный Грааль. И Белое Древо росло посреди — такие, должно быть, в Раю, — в бездонное Небо вздымалось оно, подъемля вершину свою. Тяжелою башней высился ствол, и крона была густа: как лебедя перья, снега белей, ладонь любого листа! Недвижным казался нам, словно во сне, под звездами времени бег. И думали мы, что себе на беду не уйдем отсюда вовек, что останемся здесь, — и, отверзши уста, тихо начали петь, но сами дивились, что голоса, словно в храме, стали греметь. И листья, как белые птицы, взвились, и дрогнуло Древо тогда — лишь голые ветви остались да ствол, а листья смело без следа. И слово певучее к нам донеслось, какого не знали вовек! Не птицы то пели из горных границ,