сеять хлеб, тревожить руду, покрывать коров.

Ты должна была жить могилами,

ходить на паломничество к святому Христофору

и приветствовать американских макак

из "приличного общества".

Не стройте школ, не скребите плугом кору земли,

не собирайте зерен счастья,

молитесь, скоты, молитесь!

Вас поджидает толстозадый бог:

"Хлебай похлебку, брат во Христе!"

Мадрид (1936)

Мадрид, одинокий и гордый,

июль напал на твое веселье

бедного улья,

на твои светлые улицы,

на твой светлый сон.

Черная икота военщины,

прибой яростных ряс,

грязные воды

ударились о твои колени.

Раненый,

еще полный сна,

охотничьими ружьями, камнями

ты защищался,

ты бежал,

роняя кровь, как след от корабля,

с ревом прибоя,

с лицом, навеки изменившимся

от цвета крови,

подобный звезде из свистящих ножей.

Когда в полутемные казармы, когда в ризницы измены

вошел твой клинок,

ничего не было, кроме тишины рассвета,

кроме шагов с флагами,

кроме кровинки в твоей улыбке.

Объяснение

Вы спросите: где же сирень,

где метафизика, усыпанная маками,

где дождь, что выстукивал слова,

полные пауз и птиц?

Я вам расскажу, что со мною случилось.

Я жил в Мадриде, в квартале, где много колоколен,

много башенных часов и деревьев.

Оттуда я видел

сухое лицо Кастилии:

океан из кожи.

Мой дом называли "домом цветов":

повсюду цвела герань.

Это был веселый дом

с собаками и с детьми.

Помнишь, Рауль?

Помнишь, Рафаэль?

Федерико[1], - под землей - помнишь балкон?

Июнь метал цветы в твой рот.

Все окрест было громким:

горы взволнованных хлебов,

базар Аргуэльес и памятник,