Перед тем как раствориться в сосновом воздухе Рублевского шоссе, сенатор приобрел произведение искусства — вот и сама инсталляция тут же стоит, никто на нее не позарился. Сунули доберману под нос золотую карточку VISA, воет пес — не берет след. Попробовали платиновую — а что, бывали случаи, на платиновые карточки ищейки реагируют охотнее — нет, не хочет доберман искать. Разумеется, охрана перекрыла входы, здание оцепили. Те, что внутри, попали в состав подозреваемых — хотя кто заподозрит таких людей? Случайных гостей в «Золотой веранде» не бывает, всякий посетитель — лицо значительное.

Я ехал в галерею и злорадствовал. Наконец появился повод взять хоть одного из них за шиворот. Не может так быть, что вовсе нет управы на этих жирных котов! Сто раз прикидывал, как бы к ним подобраться. Но ведь не подойдешь, не пройдешь сквозь охрану, не заглянешь за дачный забор. Теперь-то я их достану, всю правду расскажу.

В зале подмосковной галереи сидели четверо подозреваемых — всех я отлично знал: что ни день, откормленные рожи мелькали в светской хронике.

Вот куратор Шайзенштейн — я такое про него слышал, что хватило бы на персидский эпос, — но и строчки мне написать не давали; вот эксперт Переплюева, сделавшая состояние на сертификатах картин. Если правду говорят, из рисунка соседской девочки она в два счета делает Шагала. Впрочем, как можно говорить правду про вранье? Сергей Ильич Татарников вечно потешался над моими репортажами. «Один грек говорит, что все греки врут. Такое бывает?». Вот банкир Ефрем Балабос — компаньон пропавшего нефтяника. Говорят, Балабос собрал коллекцию, превышающую стоимость Третьяковской галереи в пять раз; говорят, настоящее собрание Третьяковки висит у него на даче, а в самой Третьяковке — копии, заверенные Переплюевой. Вот министерский работник Потрошилов: три подбородка, шесть складок на затылке. Про него вообще лучше ничего не знать — меньше знаешь, крепче спишь.