Упомянул бы дальше – но

Как уголь бысть оно черно.

Я – право, не опаски ради, –

Приблизился незримо сзади,

Ступая лишь на влажный мох.

И вот, издав тягчайший вздох,

Бедняга скорбь излил в стихах…

Должно быть, он страдал и чах

Неимоверно – ибо плоть

Любую мог бы обороть

Избыток пережитой муки,

О коем возвещали звуки

Бесхитростных и ясных слов,

Изысканных и сложных строф.

Нет! Жить слагатель сих баллад

И песен вовсе не был рад –

Какое горе в них кричало!

Одной лишь повторю начало:

«О, безучастный древостой,

Внимай отчаянной, пустой,

Бесцельной жалобе! О рок,

Услышь заслуженный упрек:

Зачем ты сокрушил пятой,

Сокрыл могильною плитой

Мою любовь? О, почему

За ней, во гробовую тьму,

Ты не ведешь меня, о смерть?

Увы, я брошен, как в тюрьму,

В постылой жизни кутерьму,

В сует никчемных круговерть…»

И отливала от лица

Вся кровь у скорбного певца,

Чье сердце облекалось в лед

Под гнетом горшей из невзгод.

Коль сердце страждет, наше тело

Томится тяжко и всецело.

И кровь, прервав привычный ток,

Стремится к сердцу, чтоб чуток

Тепла принесть ему назад,

И гибельный умерить хлад.

Любая жила, всяк сосуд

Лишь сердцу кровь тогда несут.

И смолк несчастный – бел, как мел.

И я предстать ему посмел,

И поклонился. Но поклон

Оставил без ответа он.

Глаза в отчаяньи смежив,

Бедняга был ни мертв, ни жив.

Наверное, гадал вотще:

Как жить – и жить ли вообще?

Его ладони, как тиски,