Сдавили впалые виски,

Где прежь положенных годин

Белела изморозь седин.

Казалось, он и слеп, и глух,

И мнилось, разум в нем потух,

Потоплен в глубочайшем горе…

Но, к счастью, он очнулся вскоре,

От бытия не отрешен.

Я вновь откинул капюшон,

И в этот раз на мой поклон

Учтиво и негромко он

Изрек: «Простите, сударь – ведь

Ни слышать вас не мог, ни зреть,

Раздумьем горестным убит».

«О что вы! Никаких обид, –

Я рек. – Меня простите: шум

Я учинил, наверно, дум

Теченье ваших оборвав».

«Знать, у обоих кроток нрав,

Коль, обоюдно смущены,

Винимся, – рек он, — без вины».

Любезный, ласковый глагол!

Казалось, рыцарь вдруг обрел

Покой – коликой доброты

Исполнились его черты!

Я счел за истинную честь

Знакомство новое завесть –

Но речь завел издалека,

Уважив горе бедняка,

Что не вотще и неспроста

Бежал в безлюдные места:

«И впрямь досадно, сударь! Что-то

Не задалась у нас охота:

Бесследно скрылся красный зверь!»

И рыцарь молвил: «О, теперь

Забав охотничьих я чужд!»

«Видать, – я рек, – и бед, и нужд

Возлег на вас тягчайший гнет…

Почто же в дебри вас влечет?

О, гнет, как вижу, наивящ!

Но друга средь глушайших чащ

Вы нынче встретили – и боль

Излейте вслух – а я, насколь

Сумею, разделю избыток

Любых душевных ваших пыток.

И довод подыщу любой,

Чтоб вы не гнулись пред судьбой –

Быть может, разговор в тиши

Подмогой станет для души,